Футляр стоял на стуле у служебного входа, словно важный гость на вечеринке, который слишком скромен, чтобы занять центральное место. Сергей каждый вечер аккуратно ставил его замком к себе — такой ритуал, что если бы футляр умел говорить, он бы сказал: «Ну всё, Сергей, ты меня любишь больше всех!» А потом проверял: не сдвинули ли. Потому что в Харбине это было почти как игра в прятки с судьбой — один неверный шаг, и твоя скрипка может оказаться в лапах какого-нибудь местного кота или китайского шеф-повара.
Ресторан «Модерн» на Китайской улице открывался ровно в семь вечера.
Вполне модерново для заведения, где подают чеснок с кунжутным маслом так щедро, что даже самый стойкий нос начинал подозревать заговор против своих рецепторов. К половине восьмого зал наполнялся звуками посуды и гулом голосов — смесь китайского базара и русской общаги.
Сергей за полтора года в Харбине привык ко всему этому: к влажной жаре, к тому, что русская речь здесь звучит громче китайской (видимо, потому что бывшие офицеры и инженеры не привыкли шептаться), и к тому, что его фамилию никто не мог выговорить так же легко, как он сам выговаривал слово «вульгаризм».
Ему было двадцать девять лет — возраст золотой середины между юностью и тем моментом, когда начинаешь всерьёз задумываться о покупке ортопедической подушки. Худой парень с длинными пальцами желтоватого оттенка от дешёвых папирос выглядел так, будто мог сыграть сонату Франка даже на кастрюле. Когда играл — закрывал глаза и наклонял голову влево; казалось будто он просто избегает зрительного контакта с залом. На самом деле Сергей просто не хотел видеть этих перешитых платьев и попыток сделать ресторан похожим на Петербург начала века.
В Петербурге Сергей учился в консерватории — класс скрипки.
Но третий курс оборвался внезапно: отец решил переехать всей семьёй в Харбин (да-да, тот самый город из анекдотов про дальневосточные приключения). Отец был прав?
Или нет? Сергей до сих пор ломает голову над этим вопросом так же упорно, как пытался понять разницу между Чайковским и Вагнером (хотя хозяин ресторана Лю уверенно заявлял: «Вагнер – это Чайковский для богатых!»).
Путь до Харбина был похож на сюжет из комедии положений: Владивосток – пароход – Харбин – дядя с аптекой (который умер от тифа через четыре месяца) – долги – одна осталась скрипка и футляр с зелёным бархатом внутри.
Футляр был куплен ещё в Петербурге на Литейном проспекте — настоящий ретро-стиль! Бархат потёрся до дырок так же быстро, как у Сергея стирались нервы после смены репертуара по прихоти Лю: Чайковский да романсы Глинки без права выбора.
За пятнадцать иен в неделю играть приходилось с восьми вечера до полуночи с двумя перерывами – время идеально подходило для того, чтобы почувствовать себя героем советского фильма о музыкантах-неудачниках.
Зал состоял из двенадцати столов с белыми скатертями (которые уже давно просили химчистку), фарфора с трещинами (каждая трещина рассказывала свою историю) и бумажных цветов – символа вечной надежды или последнего аккорда моды 1910-го года.
Публика была особенная: бывшие офицеры (с глазами как у сов), бывшие чиновники (с лицами строгих бухгалтеров) и бывшие инженеры (которые всё ещё пытались починить мир своими взглядами). Женщины носили платья со второго перепрошаивания — идеальный пример того, как мода возвращается циклично… только медленнее.